© В.П.Зинченко
В этом небольшом эссе я намерен затронуть некоторые глубинные психологические особенности интернет-взаимодействий, среди которых важное место занимает специфика развертывания рефлексивных процессов.
Обратимся к конкретному примеру, связанному со спортивным состязанием, где важнейшим условием победы является вера в собственные силы. Я намеренно выбрал игру, поскольку игровой момент в той или иной мере присутствует во всякой деятельности. Без него она недостаточно эффективна, потому что просто скучна. Мера, конечно, важна, ибо когда она утрачивается, люди не только играют, но и заигрываются с природой, с техникой, друг с другом. Бедствием нашего времени стали игры с компьютером. Рассмотрим последнюю весьма дорогостоящую, захватывающую и зрелищную игру Гарри Каспарова с Deep Blue. Хорошо известно, что чемпион мира знает свои силы, верит в себя, характеризуется высоким уровнем притязаний. Все это имеет основания и подтверждается максимальным рейтингом, который он имеет, как теперь с оттенком пренебрежения принято говорить, в белковых шахматах. (Мне почемуто кажется, что человеческий дух, без которого невозможно никакое состязание, – это не белковое тело.)
Любую деятельность, а игровую в особенности, характеризует противоречивое единство переживания и знания, аффекта и интеллекта. Естественно, что подобное единство характеризует игру человека, а не компьютера. Именно в нем может быть заключен секрет успеха в человеческих шахматах. а в нарушении его, как в разбираемом ниже событии, секрет поражения чемпиона мира Г.Каспарова. Гроссмейстер Ю.Разуваев характеризует шахматную игру как драматическую пьесу, к которой зрителей влечет интеллектуальное творчество и драматизм борьбы.
Скрипач В.Набокова в «Защите Лужина» сказал о шахматах: «Комбинации, как мелодии. Я, понимаете ли, просто слышу ходы».
Шахматист и пианист Марк Тайманов провел интересные параллели между шахматистами и композиторами: «...Рахманинов – это Алехин...А первый чемпион мира Вильгельм Стейниц – это, конечно, Бах. По глубине, по всеобъемлющей амплитуде и чувств, и мыслей. Смыслов – Чайковский, та же удивительная гармоничность. Спасский – Скрябин, Таль – Паганини: тот же демонический облик, фантазия безудержная. Фишер – Лист. Яркость замыслов, широта. Карпов – это Прокофьев, очень светлый, современный и виртуозный. А Каспаров – Шостакович, с колоссальным масштабом и динамичностью» [1]. Перечисленные пары сами по себе – лучшее свидетельство того, что шахматы это искусство.
О. Мандельштам, наделявший глаз акустикой, наращивающей ценность образа, так описывал игру: «Угроза смещения тяготеет над каждой фигуркой во все время игры, во все грозовое явление турнира. Доска пучится от напряженного внимания. Фигуры шахмат растут, когда попадают в лучевой фокус комбинации, как волнушки грибы в бабье лето» [2].
Разуваев приводит слова Г. Левенфиша: «Нельзя выиграть ничего не пережив. Чтобы выиграть ... игрок должен отдать себя целиком». После поражения в турнирной борьбе гроссмейстер, по выражению Б. Спасского, переживает «маленькую смерть» [3].
Непременным условием любого состязания является построение играющим образа противника. В шахматах в образ противника играющий встраивает и образ себя самого, но такой образ, каким он видится противнику. Это называется глубокой стратегией, планированием ходов на различную глубину. Планирование не только ходов играющего, но и ответных ходов противника. Проще говоря, это можно представить себе как два набора противостоящих друг другу матрешек, встроенных одна в другую. В каждом наборе чередуются матрешки играющего и противника. Согласно В.А. Лефевру [4], это ситуация рефлексивного управления (поведения, игры), а число матрешек в наборе определяет число рангов или уровней рефлексии, число просматриваемых ходов, глубину стратегии. Рефлексия и стратегия могут, конечно, быть как спасительными, так и разрушительными. Это классическая ситуация любого взаимодействия, будь то партнерство, кооперация, соперничество, конфликт, борьба, война и т. п., в котором трудно унять волнения, страсти. Поэтому шахматная игра издавна служила удобной моделью для исследования мышления вообще и оперативного в частности. Не только психологов интригуют способы выбора из огромного множества вариантов лучшего хода. Это та же проблема преодоления избыточности возможных способов и программ действия, порожденная невероятной сложностью игровой ситуации. А может быть, дело вовсе не в выборе, а в построении нового варианта? В пользу последнего говорят, правда, редчайшие случаи слепоты выдающихся шахматистов к очевидным, неслыханно простым решениям: «сложное понятней им», как, впрочем, и простым смертным.
В мышлении имеется свой способ преодоления избыточности. Его единицами становятся не отдельные варианты ходов, а целые позиции или их образы, в оценке которых используются и эстетические критерии.
В человеческих шахматах образ или активное символическое тело
противника всегда конкретно, пристрастно. Образ построен достаточно детально еще до состязания. При этом функциональный, стратегический или оперативно-технический портрет противника всегда дополняется психологическим портретом, реальным или мнимым – это безразлично, но с точки зрения играющего вполне достоверным. Пользуясь терминами из области инженерной психологии, можно сказать, что играющий еще до игры имеет априорную аффективно окрашенную образно-концептуальную модель противника, если угодно, образ врага. По ходу игры происходит ее уточнение, перестройка, обновление. В.Б. Малкин рассказал мне, как в одной из партий Ю.Авербах, игравший с В.Корчным, в сложной позиции жертвует пешку. Соперник жертвы не принимает, а после игры на вопрос «почему?», ответил, что он доверяет Авербаху. Но доверял Корчной далеко не всем. Замечательно интересны впечатления гроссмейстера Котова о Фишере: «Фишер – грозная и неумолимая сила. Он перегибается через стол, нависает над вашими фигурами, глаза горят. Ощущение такое, будто перед вами колдующий шаман, священник, произносящий молитву».
Некоторые шахматисты предпочитают, сделав ход, уходить за кулисы, чтобы не давать лишних козырей таким мастерам-психологам, как М.М. Ботвинник, который постоянно во время игры наблюдал за противником, даже когда последний вставал и ходил по сцене. Это, между прочим, признак уважения к сопернику, а возможно, и подавления своего чувства превосходства над ним. В ответственной партии на такие чувства не остается времени. Разуваев вспоминает, как несколько лет назад в Париже в соревнованиях на быстрых шахматах был установлен большой экран, где крупно проектировались лица и руки играющих. Даже опытные профессионалы были удивлены, увидев свои переживания со стороны.
В ситуации игры с компьютером Г. Каспаров должен был построить образ такого противника, в котором сконцентрирован (впрочем, как и в нем самом) опыт игры шахматной элиты всего мира, в том числе весь опыт игры, все находки, весь стиль самого Каспарова, все его победы и все его поражения, то есть все сильные и слабые стороны его игры. Другими словами, Каспаров должен был противостоять деперсонализированному опыту всего шахматного мира, истории шахмат. К тому же этот мир был хладнокровно-расчетливым, бесчувственным и в этом смысле равнодушно-жестоким, безличностным, бесчеловечным, а значит, и лишенным любых человеческих слабостей. Знания в этом мире не только бесстрастны, но и безжизненны, как сказал бы С.Я.Франк. В такой мир нельзя заглянуть и увидеть в нем свое отражение, посмотрев на себя другими глазами.
Построить образ, символическое тело или модель такого монстра Каспаров оказался не в состоянии. Не исключено, что его подвело знакомство с милыми людьми его создателями. Они, конечно же, произвели на него – нормального человека – впечатление «коллекции чокнутых» (это выражение генерала Лесни Гроувза – военного главы атомного проекта в Лос-Аламосе), которые к тому же не являются шахматистами-профессионалами. Видимо. построить образ такого врага вообще представляет собой трудноразрешимую задачу. Метафоры здесь не работают, они не заменяют образа. Но точка отсчета для его построения, а возможно, и для выработки стратегии игры с таким противником имеется. Возьмем за подобную точку отсчета характеристику, которую О. Мандельштам дал машинной поэзии в 1922 г.:
«Чисто рационалистическая, машинная, электромеханическая, радиоактивная и вообще техническая поэзия невозможна по одной причине, которая должна быть близка и поэту, и механику: рационалистическая машинная поэзия не накапливает энергию, не дает ее приращения как естественная поэзия, а только тратит, только расходует ее. Разряд равен заводу. На сколько заверчено, на столько и раскручивается. Пружина не может отдавать больше, чем ей об этом заранее известно (курсив мой - В.З.). Машина живет глубокой и одухотворенной жизнью, но семени от машины не существует» [2, с. 277].
В человеческих шахматах противники подпитывают друг друга энергией (или. как вампиры, «высасывают», опустошают). Семя, о котором говорит О. Мандельштам, – это творчество и его непременные спутники: эмоция, аффект, страсть. Здесь уместно вспомнить, разъяснение М.К.Мамардашвили относительно декартова понимания взаимоотношений страсти и действия: «страсть в отношении к чему-нибудь есть всегда действие в каком-либо другом смысле. То есть без того, чтобы за этим не стояло действие или в этом не содержалось действие (или, скажем так: переместившийся сюда его очаг)» [5, с. 321]. Такие же отношения, которые связывают страсть и действие, связывают страсть, аффект с интеллектом. Если расшифровывать пустое словечко «единство», то страсть может рассматриваться как внешняя форма действия, интеллекта, а последние – как ее внутренние формы. Справедливо и обратное: действие, интеллект – внешние формы, а страсть – внутренняя. Все дело в точке зрения или в точке отсчета. Именно этой внутренней формы лишена интеллектуальная программа, противостоявшая Г. Каспарову.
Аналогичные соображения высказывал Василий Смыслов. В Интернет-шахматах очевидно нивелируется психологическая составляющая, которая присутствует в прямом единоборстве, когда гроссмейстеры встречаются за доской лицом к лицу. Многие великие шахматисты подавляли своих соперников энергетикой, эмоциональной силой. Интернет-шахматы в этом отношении больше напоминают искусство, чем жестокую спортивную игру.
Как иначе можно объяснить, что не самый выдающийся гроссмейстер голландец Пикет поочередно выиграл у трех фаворитов из России – Морозевича, Свидлера и, наконец, Каспарова? Не исключено, что Интернет-шахматы вычеркнут психологические и эмоциональные проблемы и помогут выявить «чистого шахматного чемпиона» [6]. Печальный прогноз.
Подготовка к матчу с бесстрастным противником должна быть принципиально иной (если сразу не занять позицию, что «против лома нет приема...»). Нужно готовиться не к борьбе с гением, в том числе и своим собственным, а к борьбе с чрезвычайно интеллектуальным идиотом (идиотом в греческом, не оскорбительном значении этого слова, то есть идеальным идиотом), для которого полностью закрыта аффективно-личностная, жизненная, смысловая сфера. Идиотом, хотя и рассчитывающим достаточно глубоко свое поведение, но неспособным на озарение или таинственную интуицию. Мы когда-то с А.И.Назаровым обыгрывали принятую аббревиатуру искусственного интеллекта ИИ, расшифровывая ее как ин-валидный интеллект. Думаю, что более адекватной будет другая расшифровка: ИИ – это идеальный идиот. Между прочим, следовало бы задуматься, почему у нас сохраняется традиция тратить неизмеримо большие средства на создание ьИИ, чем на исследование и развитие нормального человеческого мышления. Адептам ИИ хорошо бы вспомнить, сколько миллиардов долларов стоило объяснение ИИ того, что человечество переходит в следующее тысячелетие.
Может быть, психологически полезной окажется попытка при построении образа деперсонализированного монстра придать ему персональные черты, субъективировать его, встроить в него пусть собирательный, но образ живого противника. Ведь мы же оживляем и даже поэтизируем Космос, заигрываем с ним. Со слепой силой действительно трудно иметь дело. Она вселяет ужас. Действительно, хочется воспользоваться ломом...
Проигрыш Каспарова в последнем матче имел в основном психологические причины. Уходя в защиту, он подчинился программе, что оказалось гибельным. По его словам погрузившись в детали, он утратил панорамность своего собственного мышления, а значит, если не потерял себя, то ослабил веру в свои силы. Такого противника нужно было бить «по седьмому варианту», то есть занимать не реактивную, а активную позицию. В следующем матче от Каспарова требуется «чистое творчество», пусть даже в хорошо известных классических позициях. Думаю, что гений все же может поставить идиота в тупик, загнать его в угол, чтобы, как говорит Разуваев, «Товарищ Pentium заметался в критической позиции, не зная, на каком ходе остановиться». Как ни странно, но от Каспарова (или другого храбреца) требуется не только предельное напряжение его интеллектуального и творческого потенциала, игровое настроение, чувство юмора, но и непоколебимая вера в себя. Все это вместе взятое даст ощущение свободы, силы, но не превосходства, которое непозволительно даже при условии высочайшего профессионализма и мастерства. Ибо оно чревато недооценкой противника, что и произошло с Каспаровым.
В заключение этого шахматного этюда позволю себе – профану в шахматах – сказать, что шахматы не только игра (работа, труд, усилие ума), но и кипение страсти. Шахматы – это, конечно, логика, но и интуиция, разумеется, не беспочвенная, а основанная на опыте, знании, таланте, гении. Иначе говоря, шахматы – это чудо, тайна, подобная музыке, балету, поэзии... И будет очень жаль, если эта тайна уйдет к компьютеру, который не получит от владения ею никакого удовольствия. И не раскроет ее, ибо идиоту она не интересна.
1. Газета «Комсомольская правда». 1999. 27 января.
2. Мандельштам О. Собрание сочинений (в 2-х томах).– М., 1990.
3. Разуваев Ю. Газета «Неделя». 1998. No 9.
4. Лефевр В.А. Конфликтующие структуры. Издание третье. – М.: Изд-во «Институт психологии РАН». – 136 с.
5. Мамардашвили М.К. Картезианские размышления. – М.: Прогресс, 1993.
6. Газета «Известия». 2000. 2 марта.